— "Вну-трен-них-дел-жан-жан…"

Моя усатая тетя глядела на меня, как толстый паук, вероятно, глядит на запутавшуюся в его паутине беспомощную мошку.

— …дармерия!

— "… дар-ме-рия-а-та-ко-ва-ла-ма-ма-ни-фес-тан-тов…" — Я поднял голову. — Что это значит?

— Что жандармы погнали лошадей на манифестантов… Читай дальше… Поймешь…

— "На-счи-ты-ва-ет-ся-двенадцать-убитых-и…"

— Сорок раненых! — досказала она со злобным торжеством.

Я по-прежнему сидел на полу по-турецки среди своих игрушек, газета лежала у меня на коленях, а за мной синело окно, усеянное дождевыми капельками — теми же звездами, и, по сравнению со мной, тетя в кресле возвышалась как монумент.

— Что я тебе предсказывала? Если б ты читал побыстрей, то узнал бы, что в Сент-Этьене они шли по улицам двенадцать часов подряд.

Я посмотрел на улицу. Представил себе ряды рабочих в картузах, в темных комбинезонах, безостановочно шагающих под нашими окнами, конных жандармов, бритвы…

— Но здесь же нет забастовок… — прошептал я.

— Потому что нет заводов, кроме сыроваренного… Но погоди, если это революция, они и сюда явятся!

Клянусь, я почуял здесь игру. Тетя, конечно, куда больше моего боялась революции, но ей нравилось меня пугать. Ее бесила моя безмятежность, моя способность часами мечтать, и она нашла способ смутить мой душевный покой.

— Они всех убьют?

— Всех, кого смогут убить…

— И отца тоже?

— Его в первую очередь, он же торговец. Тогда я решил отомстить:

— А вас, тетя, они убьют?

Я входил во вкус игры. Тоже становился злобным.

И уж не знаю, как придумал:

— Воткнут вам штык в живот! Да, да, штык, вонзающийся в толстый, дряблый живот тети Валери, и все, что оттуда вывалится…

— Никакого уважения! — прорычала она, вырывая у меня газету.

Но я уже закусил удила. Тем хуже для нее!