Вошли в дом.
— А, ты взяла продавщицу? Это прозвучало как обвинение.
— Да нет, тетя. Просто мадемуазель Фольен время от времени так любезна…
Прошли в заднюю комнату. Тетя рухнула в отцовское плетеное кресло, которое под ее тяжестью жалобно заскрипело.
— Ну и путешествие! Господи, ну и путешествие… А мужа твоего разве нет дома?
— Вы же знаете, что такое торговля, тетя… Сегодня ярмарка в Лизье, и…
— Ладно уж!.. Ладно!.. Ну ты, бутуз… Расшнуруй мне ботинки… Домашние туфли в коричневом саквояжике… Только осторожно… Там еще бутылка…
Я посмотрел на матушку. Она дважды опустила веки, и я заметил, что она бледнее обычного, только на скулах у нее горели два розовых пятнышка.
Тогда я стал на колени перед тетей Валери и принялся дергать липкие от грязи шнурки.
II
— Уверяю вас, тетя, наверху вам будет покойнее! И малыш вас развлечет…
Продавая меня всего с потрохами, матушка, разумеется, не решилась взглянуть мне в глаза. Тетя Валери словно тяжким грузом придавила всю нашу жизнь, и это длилось уже целых три дня. По ночам я слышал, как отец шептал матушке на ухо:
— Когда же старая тюлениха наконец угомонится?
Тетя ворочалась в кровати всей своей грузной тушей; казалось, она привстает и с размаху валится на другой бок-усилие, после которого она долго отдувалась, а то и стонала.
Но если я пытаюсь доказать матушке, что мерзкая семидесятичетырехлетняя старуха проделывала все это нарочно, что, мучаясь бессонницей одна, в потемках, она злилась на наш сладкий сон и посапывание за тонкой перегородкой и, в отместку, собравшись с силами, привставала и шумно валилась на кровать, матушка только вздыхает:
— Господи, Жером! Ты всегда думаешь дурное о людях…
Но разве сама-то она не старалась отделаться от тети Валери, загнав ее ко мне наверх? Впрочем, я знаю, что ответила бы мне матушка: