Перрон заполнили люди, клетки с курами, утками, круги сыра, мужчины в темно-синих блузах и деревянных башмаках, старушки в вязанных шалях.

— Стой здесь…

Матушка бежала вдоль поезда. Я видел, как она помогла сойти огромной тучной старухе, более объемной, чем отец и мать, вместе взятые, с широким, оплывшим лицом, дряблым тройным подбородком и темными усиками над верхней губой.

Старуха даже не пыталась улыбаться. Она возмущалась чем-то. Потребовала контролера, который рассыпался перед ней в любезностях.

— Подойди, Жером.

Все это не внушало доверия. Я медленно приблизился.

— Поцелуй тетю… подержи над ней зонт, пока я займусь багажом.

Тетя Валери пробурчала:

— Так это ты и есть, малыш?

— Здравствуйте, тетя…

— Здравствуй, племянник…

Из приличия она поцеловала меня, и мне едва не сделалось дурно от незнакомого до сих пор запаха, видимо свойственного старикам.

— Н-да! Веселенькое местечко… Генриетта!.. Не забудь маленький саквояжик, в нем…

Она пыхтела, когда разговаривала. Пыхтела, когда двигалась. Оглядывала все и всех подозрительным и брезгливым взглядом.

— Не понимаю, чего возится твоя мать…

Чего возится? Собирала бесчисленные сумки и свертки тети Валери и пыталась ухватить их двумя руками, — в конце концов, у нее было всего две руки.

— Пройдемте сюда, тетя… — учтиво предложила матушка, нагруженная свертками, теперь она одна занимала полтротуара.

— Ну нет, уволь!.. Не терплю запаха рынка…

Пришлось обойти вокруг рынка, под дождем. Я поднял глаза и увидел Альбера, сидевшего в маленьком креслице возле окна. Он тоже на меня посмотрел. Мне было стыдно за тетю Валери.